Весеннее обострение 1

Keen, 23 марта 2021 ( редакция: 27 марта 2021 )

ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ 1

Это не стихи. Бросил это занятие еще в юности. Это просто рифмованные строки и хорошая профилактика деменции. Не более. Эта манера письма, простая до безобразия, абсолютно без изысков, все- таки позволяет выразить гораздо больше и свободнее, чем в прозе. Хотя и то, и другое не более чем развлечение в свободное время. И еще, о Тушино нужно писать только в стихах, и плача.


Посвящаю тушинскому художнику Аркадию Самуиловичу Рабиновичу.

Эпиграф: -Здесь живет Рабинович?
-Разве это жизнь?

Одесский юмор


Художник

В далеком еврейском местечке,
Где глушь и, естественно, тишь,
Родился мальчишка за печкой,
Обычный еврейский малыш.

В тот памятный снежный вечер,
В канун Рождества, в январе,
Его убаюкивал ветер,
Что воет волчицей в трубе.

Мальчишка похлопал глазами,
Попукал и громко икнул.
И обхватив руками,
К груди материнской прильнул.

-Мужик сразу видно хваткий!
Уже третий раз повторил,
Запив самогон из кадки,
Отец его Самуил.

Уж годы прошли облаками.
Да, скоро пойдет седьмой.
Тряся над столом кудрями,
Отцу помогает! Портной!

Штаны, лапсердаки, жилеты
Строчит на машинке отец:
-Сошью тебе брюки к лету,
В школу пойдешь, малец.

Но скучно мальчишке в хате.
И тесен ему этот мир!
Малевич Казя в «Квадрате»
-Его пролетарский кумир.

В район поближе к искусству,
Туда, где не надо пахать.
Слезу уронила в капусту
Его горемычная мать.

Отец прослезился тоже:
-Ну, что ж значит будет так!
Сказал, завернув в рогожу,
На всякий случай пятак.

С котомкой и сапогами,
Накинутыми через плечо,
В искусство босыми ногами
Бегом побежал "мужичок".

В районном пристроился клубе.
Плакаты и лозгуны.
А тут и Война как буря!
В Ташкент бежал от войны.

А там средь жары и зноя,
И голод кляня и войну,
В нем теплилось то живое,
Что жить помогало ему.

Поставил он холст на треножник,
«Квадрат» собирался творить.
Вдруг молнией мысль: он – художник!
И с этим придется жить!

Да, все меняется круто,
Когда в твоем сердце угар.
А если пламя раздуто,
Скорей всего будет пожар.

В Москву приехал художник,
Вернее в глухой район.
Как будто в траву- подорожник
Отстрелянный выпал патрон.

Нет сил и здоровье не очень.
И кашель терзает грудь.
-Пойду на "ящик" рабочим,
Быть может смогу вздохнуть!

А годы как шарики в лузе.
Он возмужал и окреп.
Он ходит в холщовой блузе
И носит красивый берет.

Его очень ценят в заводе.
И даже директор! Сам!
А жизнь все кружит, хороводит.
И мед не всегда по усам!

А тут вдруг мальчишка, школьник,
Приходит, раскрывши рот:
-Я тоже немного художник!
Сопляк, а как складно врет!

Художник это -боль и страдание
Отчаянье, Божий дар!
И крест как наказание
Волочь на людской базар!

Художник, малыш, не просто
Цветочки растут на вершке.
Художник- денег с наперсток
И куча детей на горшке.

Куда ты, цыпленок, скачешь?
Оставь, передумай, забудь!
Тебе надо жить иначе!
Как все, по -людски, как-нибудь!

Детям манная кашка,
Жене бриллиантик в кольцо.
Как славно пахнет ромашка,
Когда с пивком на крыльцо!

Летом детей на море:
Плач, поросячий визг!
Ни слез, ни тоски, ни горя!
Пойти, что ль о камни, вдрызг!

Дерзай, пацаненок, может
И выйдет какой-то толк.
Но знай, никто не поможет!
Здесь каждый друг другу волк!

И если вцепились в глотку,
Не обмочи трусы!
Тебя разорвут как сиротку
Искусства цепные псы.

Вот я тружусь на заводе,
Потом «Метеор» вечерами.
Еще магазин на Свободе:
Икорка, паштет, салями.

Кручусь как та ещё белка!
Но только смертельно устал,
Иначе пустая тарелка,
И очень пустой бокал.

Ну, нет лучше все же синица!
Она как- то ближе к руке.
Все реже и реже снится
Малевич в квадратном окне.

Но может быть ты, парень, сможешь?
А мне не вернуться назад.
Почто ты мне душу тревожишь,
Малевича "Черный квадрат"?

Вечерами мы всей семьей гуляли по берегу малого канала. Солнце садилось за Трикотажкой. Навстречу идет моя англичанка, Екатерина Васильевна Санлиф, прекрасный педагог английского. Поравнявшись с нами, она поклонилась и сказала:- Гуд ивнинг, бульвар Сансет, не правда ли?

Променад
Перевернув еще страницу,
Прошедшей юности моей,
Смотрю назад как за границу,
На прошлое из наших дней.

Мама жива и отец еще жив,
Брат еще соску сосет.
Над головой моей в небе стрижи.
А над Москвой самолет.

Мы по каналу гуляем, семья.
ФЭД у отца на груди.
Брат, папа, мама и маленький я
Гордо иду впереди.

Мимо проходят отцовы друзья.
Смех и пустой разговор.
Мама смеется, слегка теребя,
Мой непослушный вихор.

Их невозможно отсюда обнять!
Видно стараюсь зря!
Тихо моя улыбнулась мать,
Будто увидев меня.

В доме 15 по Малой Набережной ( этот дом снесли в 90-х) в проеме окна стояло чучело королевского пингвина. Говорили, что в этом доме жили полярники. Однажды был сильный ветер и чучело, выпав из окна, рассыпалось в прах.

В окне на пятом этаже
Стоял пингвин, смотря с грустинкой,
Как снег покрыл весь двор уже,
Опутал небо паутинкой.
Ему казалось, что вот –вот,
Издалека, из той пурги,
Его пингвиниха придет,
И скажет:- Что стоишь? Беги!
Ему казалось, что вспорхнув,
Он сможет вырваться из плена.
Но крылья опустив, вздохнул.
Он понимал, все в мире тленно!
Ну, сколько мне осталось жить?
Ну год, от силы года два.
Рвануться и стекло разбить,
И прыгнуть в небо навсегда!
Да, я и не живой сейчас!
Меня убили, выстрел меткий!
Влетела пуля точно в глаз.
Я - чучело в московской клетке!
Последний вдох, последний крик.
Стекло разбито клювом сходу.
И вот он, этот жизни миг!
Полета в бездну на СВОБОДУ!

Это была далеко не первая и не последняя "любовь".

Эскимо
В киоске на Мещерякова,
У областного гастронома,
Работала Катя Смирнова,
Старшая дочь управдома.

Я приходил раз сто подряд,
Последние гроши считая,
И отвести не мог свой взгляд,
Как эскимо на солнце тая.

И уходил чтобы вернуться,
И снова увидеть скорей!
Два глаза, два бездонных блюдца,
В оправе золотых кудрей.

А эти кудри золотые!
Овал лица и глаз опал!
И руки, вены голубые
Я на уроках рисовал.

Меня кружило будто щепку,
И так бы я долго бродил,
Пока грузин в огромной кепке
В кино ее не пригласил.

О, эти детские страданья
Бессильных слез и тяжких мук!
Когда весь мир, всё мирозданье
В тартар проваливается вдруг.

Они сидели впереди
А я чуть сзади, как в засаде.
Он блузку на ее груди
Уж расстегнул! И там погладил!

Я справой так его лягнул!
И быстро выбежал из зала.
-Дурашка, жениха спугнул!
Через два дня она сказала.

Ах, как же было все давно!
У Кэтрин муж четвертый –Джон.
Она в Америке давно,
На стрите продает попкорн.

В Россию мечтает, конечно, вернуться
Кэт, приезжай скорей!
Два глаза - два бездонных блюдца
В оправе золотых кудрей!

А я с тех пор эскимо не ем.
Пломбир побезопасней.
Уж слишком много с ним проблем,
Но нет его прекрасней!



Шестой трамвай это - символ Тушина!

Трамвай


Шестой трамвай, шестёрочка
Трясется и скрипит.
В нем солнышко осколочком
Бутылочным блестит.

Девчонка сероглазая,
Красивых глаз опал.
Ее уже два раза я
В шестёрочке встречал.

Милая девчоночка,
Тонкие косички,
Юная сосёночка,
Пальчики как спички.

Шестой трамвай, шестёрочка
Гремит по мостовой.
Красивая девчоночка
Сидит передо мной.

Пролетели годики,
Быстрый хоровод.
Еще ходят ходики!
Еще есть завод!

Напрягая память,
Я смотрю туда,
Где бурлит в воронке
Времени вода.

Где шальная юность
Брызжет через край!
Где гремит на стыках
Мой шестой трамвай!

Воспоминанья фантики
В просторах голубых.
Косички эти, бантики.
Во сне я вижу их.

Та милая девчоночка-
Моя жена давно!
Закольцевалась плёночка-
Красивое кино.

На берегу Химкинского водохранилища, у причала речного трамвайчика, была стоянка гидросамолетов. Мы, мальчишки частенько с завистью смотрели на летчиков и мечтали.

Самолет

Он стоял на двух большущих лодках,
Медленно качаясь на волнах.
На посту солдатики в пилотках
С длинными винтовками в руках.

А в воде зеленой утки плыли,
Вперемешку мусор и цветы.
Летчики к полету расчехлили
Черные пропеллеры-винты.

Ветерок играл листвой деревьев,
И ожившими казались кроны.
А на гидроплане, как у птицы перья,
Двигались на крыльях элероны.

Летчик в шлемофоне за штурвалом.
Может быть лет через двадцать я
Стану вот таким же капитаном
Этого большого корабля!

Пролечу я над родимым домом,
Помашу крылом:- Большой привет!
Долго будут дворник с управдомом
С завистью смотреть и ахать в след.

В сквере напротив ДК "Красный Октябрь" частенько можно было увидеть сумасшедшего. Это был очень начитанный и интеллигентный человек. Говорили, что он доктор наук. Из всех странностей его была щетина на щеках и неряшество в одежде.

Сумасшедший

Он был городским сумасшедшим,
Он жил на Вишневой, где Сбер.
В той жизни моей, прошедшей,
Он часто ходил в этот сквер.

Тот сквер, что напротив ДК.
Скамейки и в лужах вода.
Откуда жизни река
Меня унесла навсегда.

В любую погоду в пальто,
И в кепке, небритый, хромой.
Потертый пиджак наголо.
К нему по дороге домой

Я часто из школы спешил.
Зачем? Сам не знаю! А вдруг
Меня тогда заразил
Его искрометный недуг.

-Он шизик!- кричали друзья.
-Он псих!- повторяли враги.
-С ним рядом никак нельзя!
-Окстись, отряхнись, беги!


Но я приходил каждый день,
Пока не ушел он прочь.
Тогда расцвела сирень.
И соловьи всю ночь.

А как он читал стихи!
Я был навсегда поражен.
Как будто свои грехи
Срезал по живому, ножом!

Как будто срывая плоть,

Счищая коросту зла,

Он рвал в своем сердце злость,
До боли, до крови, до дна!

«Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны».

Он читал, и казалось мне, там
На соседней скамье – Мандельштам!

А вон там Пастернак с папироской
Повторяет медленно строку:
«Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку».


Вон Цветаева сидит в красивой шали.
Бальмонт что -то Белому твердит.
А Ахматова из под вуали
Очень строго на меня глядит.

Северянин галантно щурится
И, шатаясь, подходит к нам:-
Миль пардон, моя, б-ть, не курится!
Что за папиросы, трам- там-там!

По соседству пьяница Есенин
Разливает водку на троих.
И читает, стоя на коленях,
Покаянный свой великий стих:

"Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь".


А еще вон там Великий Пушкин
Разливает гавайский ром.
И в вуальке милая старушка
Тихо плачет о чём -то своем.

И я тоже плакал как ребенок,
Потому, что просто хотелось плакать!
А на ветке уж сидел бельчонок
И махал нам приветливо лапкой.

Так «гудели» мы до самой ночи,
И читали стихи взапой!
Пока местный уборщик- рабочий
Не гонял нас поганой метлой.

Мое детство прошло на Малой Набережной у Восточного моста. Мне всегда казалось, что он одушевлен. Нет, я не разговариваю с ним вслух, пока. Но спеша по делам мимо, всегда мысленно его приветствую.

Мост памяти

Я Восточный мост, тружусь я и сейчас.
Затерялся я среди высоток и домов.
Да, меня построил самый свободный класс.
Самых свободных советских рабов.

Зона, вертухаи вышки, вши, бараки,
Жулики, враги народа всех мастей,
Нары, телогрейки, карцеры, собаки,
И шпионы пятьдесят восьмых статей.

Солнце здешнее вставало на востоке,
Там из-за иваньковских высот.
Словно грязная вода в водовороте.
Вылезаем из барачных сот.

Вылезают на работу зэки,
Громко матерясь,и кровью харкая.
Черные бушлаты, тени- человеки
Аж от Сходни до самого Захарково!

Лом, кайло, газета для сортира-
Вот типичный зэковский набор.
Говорят вчера поймали дезертира,
Ну, и наградили выстрелом в упор.

А сегодня приехал начальник,

Весь в скрипящей коже как в говне.

Улыбая свой большой хлебальник,
Подошел и протянул конфету. Мне!

-Как дела, скотинка, как работа?
Скоро здесь прольется волжская вода?
Мне хотелось до кишок, до рвоты,
Плюнуть ему в рожу, пусть тогда,

Распинают меня, гады, режут, жгут,
-На стреляй, собака, убивай, вяжи!
А начальник и те, что рядом ржут:
-Ну, не ссы, герой, конфетку на! Держи!

Яркая цветистая обёртка,
И названье детское «А ну- ка, отними!»
Я ударил его в морду справой, четко.
Только заскрипели на груди ремни.

Вертухаи долго меня били,
А потом я умер и лежал пластом.
А потом меня в бетон залили.
И я стал Восточным тушинским мостом!

А немного дальше там, в запретной зоне,
У меня на западе есть брат.
Так же трудится, как я, в бетоне,
Мой комдив, герой войны, Солдат.

Сколько еще нас таких в мостах и шлюзах?!
Сколько еще прячут зэков берега?
По всему Советскому Союзу
Омывает памяти вода.

стакан